Неточные совпадения
Прежде бывало, — говорил Голенищев,
не замечая или
не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях
религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь
является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и
не слыхав даже, что были законы нравственности,
религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими.
Ни раса, ни территория, ни язык, ни
религия не являются признаками, определяющими национальность, хотя все они играют ту или иную роль в ее определении.
Религия без морали
является суеверием, достойным сожаления, как ложная надежда,
не способная увенчаться успехом.
Понять это
не трудно: ведь неоплатоники боролись за безнадежное дело, —
религия язычества уже была сокрушена крестом, и попытки ее спасти, как бы они ни были философски гениальны, все же
являлись порождением духовной реакции и обречены были на неудачу.
Однако едва ли
не существеннее различия
является сродство и связь между философией и
религией.
Чтобы постигнуть
религию, познать specificum религиозного в его своеобразии, нужно изучать жизнь тех, кто
является гением в
религии (как и для эстетики, законы красоты установляются ведь
не курсами профессоров эстетики, но творческими созданиями художественного гения).
Религиозная жизнь, по IIIлейермахеру,
является третьей стороной жизни, существующей рядом с двумя другими, познанием и действованием, и выражает собой область чувства, ибо «такова самобытная область, которую я хочу отвести
религии, и притом всецело ей одной… ваше чувство… вот ваша религиозность… это
не ваши познания или предметы вашего познания, а также
не ваши дела и поступки или различные области вашего действования, а только ваши чувства…
Восстановление прежнего положения для искусства потому
не может
явиться желанным для современности, что отношения между
религией и искусством, потребностями культа и внутренними стремлениями творчества тогда имели все-таки несвободный характер, хотя это и
не сознавалось.
Христианину надлежит верить, что в языческом мире хотя и живо ощущалась потребность в таинстве, ибо она
не устранима из
религии по самому ее существу, и хотя она утолялась по-своему [Об этом см. ниже в отделе III.], но
не было таинств истинных, «питающих в жизнь вечную», которые могли
явиться лишь в христианстве, после воплощения Бога-Слова, давшего Свою Плоть и Кровь в живот вечный.
Впрочем, если осознанная потребность искупления и спасения, как и мировая скорбь, психологически располагает к
религии, однако сама по себе она еще
не является ею, как поставленный вопрос, хотя уже предполагает возможность разрешения, все же сам
не становится еще ответом.
Если мир содержится в Боге, но
не есть Бог, ибо отделен от Божества непереходимой бездной трансцендентности, то и подлинная
религия может основываться на нисхождении Божества в мир, на вольном в него вхождении, приближении к человеку, т. е. на откровении, или, иначе говоря, она необходимо
является делом благодати, сверхприродного или сверхмирного действия Божества в человеке.
«Тайной» в обычном смысле
не является природа Божия, — говорит Гегель, выдавая в этих словах основную тайну своего собственного (да и Шеллингова) философствования, — и менее всего в христианской
религии: здесь Бог дал познать себя, показал, что Он есть; здесь Он раскрыт.
Даже идеи Бога и бессмертия, которые Шлейермахер считает «элементами
религии»,
не являются главным содержанием
религии.
Чувство, по мнению Гегеля
является у человека общим с животным, которое
не имеет
религии (причем Гегель, конечно, прибавляет, что Gott ist wesentlich im Denken [«Бог существенно есть в
религии» (там же.
Когда Бог станет «всяческая во всех»,
не будет
религии в нашем смысле, станет
не нужно уже воссоединять (religare) разъединенного,
не будет и особого культа, ибо вся жизнь
явится богодейственным богослужением.
Кант
является, конечно,
не единственным, кому доктринальная предубежденность закрывает глаза на самостоятельную проблему
религии.
Разумеется, искусство глубиннее науки и поэтому стоит ближе к
религии, но для нашей аналогии это различие
не имеет значения.]. которым до известной степени и
является наука о
религии (и именно в силу этого она может становиться и нечестием, если отступает от своего прямого пути из-за враждебности к
религии).
Те, для которых эта
религия не составляла в самом деле жизненного вопроса, мало-помалу отдалялись, на их место
являлись другие, а мысль и круг крепли при этой свободной игре избирательного сродства и общего, связующего убеждения.
Наши профессора привезли с собою эти заветные мечты, горячую веру в науку и людей; они сохранили весь пыл юности, и кафедры для них были святыми налоями, с которых они были призваны благовестить истину; они
являлись в аудиторию
не цеховыми учеными, а миссионерами человеческой
религии.
В язычестве было подлинное откровение Божества, точнее, откровение мировой души, но открывалась там лишь бесконечная божественная мощь; смысл оставался еще закрытым, и
религия любви еще
не явилась в мир.
Бог открывался человеку и в древних
религиях, сообщал людям Свою волю через избранных Своих людей, но никогда до Христа
не воплощался Бог,
не являлся в образе личности.
— Если вы знакомы с историей
религий, сект, философских систем, политических и государственных устройств, то можете заметить, что эти прирожденные человечеству великие идеи только изменяются в своих сочетаниях, но число их остается одинаким, и ни единого нового камешка
не прибавляется, и эти камешки
являются то в фигурах мрачных и таинственных, — какова
религия индийская, — то в ясных и красивых, — как вера греков, — то в нескладных и исковерканных представлениях разных наших иноверцев.
Но теперь
не в этом дело, a вы понимаете, мы с этого попа Туберкулова начнем свою тактику, которая в развитии своем докажет его вредность, и вредность вообще подобных независимых людей в духовенстве; а в окончательном выводе
явится логическое заключение о том, что
религия может быть допускаема только как одна из форм администрации.
— И того вы
не имеете права делать: сами вы русская, отец у него русский, и потому он должен оставаться русским, пока у него собственного, личного какого-нибудь желания
не явится по сему предмету; а то вдруг вы сделаете его, положим, каким-нибудь немцем и протестантом, а он потом спросит вас: «На каком основании, маменька, вы отторгнули меня от моей родины и от моей природной
религии?» — что вы на это скажете ему?
Для него Достоевский часто
является лишь средством для проповеди
религии воскресшей плоти, и единственное своеобразие духа Достоевского он
не видит.
Восток, как это известно,
является частью преобладания начал эмоциональных, чувственных над началами интеллекта, разума: он предпочитает исследованию — умозрение, научной гипотезе — метафизический догмат. Европеец — вождь и хозяин своей мысли; человек Востока — раб и слуга своей фантазии. Этот древний человек был творцом большинства
религий, основоположником наиболее мрачной метафизики; он чувствует, но
не изучает, и его способность объединять свой опыт в научные формы — сравнительно ничтожна.